Форум » История, политика, общество » Эффект Даннинга – Крюгера » Ответить

Эффект Даннинга – Крюгера

puha: Заблуждение: Можно с легкостью определить свои возможности и знания в той или иной области. Реальность: На самом деле объективно оценить свои способности и сложность комплексных задач не так-то просто. Представьте, что вы хорошо играете в какую-либо игру, будь то шахматы, Street Fighter или покер. Вы регулярно играете в неё с друзьями и всегда выигрываете. Вы прекрасно справляетесь и уже почти уверены в том, что в состоянии выиграть целое соревнование. В интернете вы узнаёте, где будет проходить следующий областной турнир; платите за участие и в первом же раунде позорно проигрываете. Выходит, вы не настолько умны. Всё это время вы думали, что вы лучший из лучших, но оказалось что вы всего лишь любитель. Это явление называют эффектом Даннинга-Крюгера, оно является неотъемлемой частью человеческой природы. Вспомнить лишь многочисленных звёзд YouTube за последние годы — неумело крутящих нунчаки и поющих невпопад. Почти все эти исполнения просто ужасны, а главное сами «звёзды» даже не замечают своей бездарности и выступают на полном серьёзе. Это действительно жалкое зрелище, после которого невольно задаёшься вопросом, зачем они позорятся перед такой обширной аудиторией? Дело в том, что им кажется, будто мир так же будет восхищаться их «талантами», как близкие друзья, семья и сверстники. «В современном мире, глупые слишком самоуверенны, в то время как умные полны сомнений». - Бертран Рассел Благодаря эффекту Даннинга — Крюгера стали известными такие телешоу как «Америка полна талантов» и «Американский идол». В местном баре-караоке вы можете быть лучшим певцом. А если вам придется соперничать с целой страной? Будете ли вы лучшим? Не думаю. Вы никогда не задумывались, почему люди с учёной степенью кандидата географических или биологических наук не обсуждают на интернетовских форумах проблемы глобального потепления или эволюцию? Зато те, кто не имеет ни малейшего понятия о психологии, пишут статьи в 1200 слов о психологическом искажении. Чем меньше вы знаете какой-либо предмет, тем больше вам кажется, что достаточно этих знаний, которые есть, и учиться уже не надо. Только тогда, когда набираетесь опыта, вы начинаете различать всю глубину и широту предмета, и чтобы получить хоть какое-то представление о нём, приходится изрядно попотеть. Конечно это всё в общих чертах. В 2008 году экономист Робин Хэнсон отметил, что эффект Даннинга-Крюгера особенно проявляется перед выборами, когда оппоненты больше смахивают на болванов чем на политиков. В 1999 году Джастин Крюгер и Дэвид Даннинг выдвинули гипотезу о существовании данного эффекта, основываясь на экспериментах, проведённых в Корнелльском университете. Они предложили студентам пройти тест по грамматике и логике, а затем дать себе приблизительную оценку. Здесь важно отметить, что некоторые испытуемые смогли определить уровень своих способностей. Некоторые знали, что у них плоский юмор, и были правы. Результаты исследования оказались весьма любопытными. Когда одарённые люди осознают, что у них есть талант, они могут точно сказать, как выполнили то или иное задание, но конечно есть и исключения. В целом многие не в силах себя оценить. Последние исследования попытались опровергнуть категоричность гипотезы Даннинга -Крюгера, указывая на то, что неспособные люди хотя бы знают о своих недостатках. Исследование, проведённое в 2006 году Барсоном, Ларриком и Клейманом показало: Испытуемые, которые хорошо справились с лёгким заданием, и те, кто плохо справился со сложным заданием, смогли одинаково точно оценить свои результаты. «Умелый или неумелый, но все равно не сознающий» — Барсон, Ларрик и Клейман. Отсюда вывод: Чем больше у человека навыков, практики и опыта, тем объективнее он себя оценивает. В процессе работы над собой, вы постепенно начинаете замечать свои недостатки и улучшать свои навыки. Вам открывается вся комплексность и нюансы; Знакомясь с деятельностью мастеров, и сравнивая себя с ними, вы находите, что вам ещё есть чему поучиться. И напротив, чем меньше у человека навыков, практики и опыта, тем труднее ему себя оценить. Ваши сверстники не указывают вам на недостатки потому, что они знают столько же сколько и вы, или просто не хотят обидеть. Ничтожное преимущество над новичками даёт вам ложное представление о себе – будто бы вы пуп земли. «Невежество всегда обладает большей уверенностью, чем знание». - Чарльз Дарвин В любой деятельности, будь-то игра на гитаре, сочинение коротких рассказов (или ведение блога), пересказ анекдотов или фотосъёмка, любители всегда будут считать себя асами своего дела, покруче самих экспертов. Образование — это не только получение теоретических знаний, но и их практическое использование. Хайди Монтаг и Спенсер Прэтт наглядные примеры эффекта Даннинга — Крюгера. Целая индустрия кретинов зарабатывает на жизнь за счёт двух привлекательных, но бездарных людей, убеждая их в том, что они воплощение гениев авторского кино. Они глубоко увязли в пучине невежества, и возможно никогда не выберутся оттуда. Над ними насмехается вся Америка (точнее люди, которые знают, что они американцы), а они, находясь в эпицентре этой трагедии, и не подозревают об этом. Границу между новичком и любителем, мастером и экспертом не так легко распознать. Чем дальше вы продвигаетесь, тем больше времени займёт переход от одной ступени к другой. От новичка до любителя всего один шаг. Именно на этом этапе ярче всего выражается эффект Даннинга — Крюгера. Вы думаете, потребуется столько же усилий, чтобы перейти от любителя к эксперту? Ошибаетесь. Любой, кто играл в ролевые игры, поймет, о чем идет речь. Если в игре 100 уровней, то первые двадцать вы пройдёте и с закрытыми глазами, но чтобы пройти 50-й уровень, вам, возможно, потребуется больше времени, чем вы потратили на всю игру. Все мы, время от времени, замечаем за собой эффект Даннинга — Крюгера. Не очень приятно постоянно признаваться во всех ошибках и слабостях, и всегда быть честным с самим собой. Вы совершенно убеждены, что ваши рисунки корн-догов достойны выставляться в музее? В этом нет ничего плохого. Чувство неполноценности или несостоятельности лишает всяких надежд — чтобы от него избавиться, нужно приложить немало усилий. Прямая противоположность эффекту Даннинга — Крюгера это глубокая депрессия с симптомом сковывающей неуверенности. Настоящая проблема появляется тогда, когда люди располагающие к себе, но некомпетентные лезут управлять компаниями или страной. Не позволяйте эффекту Даннинга — Крюгера завладеть вами. Если вы хотите в чём-то преуспеть, нужна практика. Ещё вы можете поучиться у великих мастеров своего дела. Сравнивайте себя с талантливыми людьми и учитесь у них смирению. - Для молодых ученых: Человек часто неадекватно оценивает других, а еще чаще - самого себя. Профессионалы нередко считают себя бездарями, а ничтожества ведут себя так, будто они гениальны. Понятно, что здесь не поможет арбитр со свистком, но откуда берется такой самообман? Два ученых - психолога из Корнуэла - Дэвид Даннинг и Джастин Крюгер обнаружили «эффект Даннинга-Крюгера» на базе своих исследований по этой проблеме. Конечно, они не были пионерами в этой области. Психологам давно известно, что средний человек оценивает свои способности выше среднего значения. Опрос инженеров одной компании показал, что 42% опрошенных считало себя среди 5% лучших. Люди пожилого возраста часто говорят, что они управляют авто лучше среднего водителя (тогда как статистика дорожных происшествий свидетельствует об обратном). Даже профессоров не обошла переоценка собственных знаний: 94% участников одного опроса заявили, что их работа лучше посредственной! Психологи Даннинг и Крюгер профессионально занимаются изучением причин ошибок в восприятии мира человеком. Чтобы понять, где находятся корни этой конкретной лжи, они стали искать тех, у кого наиболее завышенная самооценка. В эксперименте студентам перед экзаменом было предложено оценить свои знания и предвидеть свой результат по сравнению с другими. Оказалось, что наиболее самоуверенными являются слабые студенты. Но удивили Исследователи выдвинули гипотезу, что невежды не только плохо знают предмет, но из-за своих слабых знаний не в состоянии объективно оценить степень своего невежества. Знатоки легко возятся с задачей, а потом думают, что это будет легко и для всех остальных. Именно поэтому они оценивают себя ниже относительно того, как смотрят на них другие люди. Это обобщение относительно лучших и худших получило название «эффект Даннинга-Крюгера». В науке (как и в других формах человеческой деятельности) часто новая идея не воспринимается обществом. Существует даже мысль, что каждая научная гипотеза проходит 3 стадии: высмеивание — это же надо, какой дурак это придумал!; критику — нет, гипотеза нормальная, только ошибочна; признание — ну, это и так все знали. Не обошла подобная участь и наших психологов. Пресса откровенно смеялась над исследователями: смехотворно, куда выбрасываются государственные деньги! Не отставали и коллеги — в 2000 году Даннинг и Крюгер получили шутливую Шнобелевскую премию, которая часто дается за качественные, но непонятные обществу (обычно с прагматической точки зрения) открытия. (Кстати, в том же году Шнобеля получил и голландский физик российского происхождения Андрей Гейм. Всех сильно рассмешила его демонстрация полета обыкновенной жабы под действием магнитов. Но 10 лет спустя Гейму присудили настоящую Нобелевскую премию, хотя и за другую работу — создание графена. Вот так.) Потом пришло время критики. Одни ученые заявили, что нет никаких особых механизмов в ошибках самооценки. Просто у людей привычка определять себя как «лучше среднего». Эта метка очень далека от невежд, так они сильно завышают свои показатели, но ближе к лучшим, поэтому эти несколько занижают. Другие ученые обратили внимание, что экзаменационные задания экспериментаторами были подобраны несложные, поэтому «двоечники» были пойманы врасплох, потому что не разглядели трудностей, а «отличники» надеялись на равный результат у всех студентов. Дайте им сложные задачи, и слабенькие станут скромнее, а сильные поймут свою мощь — предположили критики. Кроме того, возможно, у лузеров не было мотивации всерьез рассчитывать на свои возможности, и они говорили о результатах наугад. Ну, и все исследования были «лабораторные», т.е. проводился эксперимент, и подопытные об этом знали. Может, в реальной жизни все не так? Даннинг с Крюгером добросовестно взялись за проверку гипотез. Сначала они повторили свои старые опыты с экзаменом (достаточно сложным — никто не набрал больше «четверки с плюсом», но попросили студентов спрогнозировать не только свой относительный результат (будут ли они лучше), но и абсолютный (сколько правильных ответов они дадут). Начальная гипотеза подтвердилась в обоих случаях, хотя отличники лучше угадали число баллов, чем относительные «места». Далее тот же самый тест провели в «полевых условиях» — на участниках регулярных университетских дебатов между раундами дискуссии. Те, которые пасли задних, вновь переоценили себя, хотя лучшие по разным шкалам оценок или попали в свой настоящий результат, или даже немного преувеличили собственные способности. Следующий опрос был еще острее. Психологи работали с участниками соревнований по стрельбе. Чтобы те серьезно отнеслись к заданию, некоторым из них предложили деньги за удачный прогноз: от 5 до 10 долларов. Они отвечали на вопросы по знанию техники безопасности и устройства оружия. И снова гипотеза подтвердилась — худшие были самоуверенными, лучшие занизили свои результаты. Более того, те, кому пообещали деньги, еще больше прибавили к своей тенденции завышения и занижения! То же самое было показано и на бедных студентах, которым предлагали уже 100 долларов. Другим студентам изменили финансовую мотивацию на социальную: пообещали собеседование с их профессором, где будет оценена их способность предвидеть собственные результаты. И снова — никакая мотивация не помогала людям точнее себя оценивать. Таким образом, критики явно были неправы. Но Даннинг и Крюгер пошли дальше. Мало показать, что не влияет на ошибки с самовосприятия. Интересно узнать, что же их вызывает. Здесь гипотезы было две: либо это неверные оценки своих возможностей, или неадекватное отражение чужих способностей. Во время ключевого опыта ученые вновь просили людей предусмотреть собственный результат экзаменов в баллах и средний результат всех участников. После этого двум группам давали подсказку и просили скорректировать ответ. Одной группе сказали настоящий собственный результат и требовали исправить среднее значение, второй — наоборот. Таким образом, изучался вклад в ошибку от самооценки и восприятие окружающих. Оказалось, что худшие катастрофически ошибаются в предсказании своих успехов. А вот лидеры достаточно точно знают себе цену, но считают свои способности обычными, не отличающимися от других, поэтому и занижают свой относительный результат. Наука не только открывает механизмы того, что происходит вокруг, но и делает выводы. Она еще дает рекомендации, как нам улучшить свою жизнь. Как же улучшить адекватность самооценки у слабых студентов и невежественных людей? Даннинг с Крюгером пишут, что основная проблема таких личностей — недостаток знаний, чтобы оценить свои знания. Такое себе «двойное проклятие» или заколдованный круг. Но в этом кругу и есть разгадка: учитесь, становитесь более компетентными, тогда сможете оценивать себя объективно. Также психологи рекомендуют научить детей тому факту, что приобретение любого знания является посильным для каждого, а именно новое знание чрезвычайно интересно. Уже доказано, что студенты, которые верят в уступчивость «гранита науки», лучше воспринимают знания и лучше предусматривают собственные результаты. Поэтому призываем преподавателей и учителей: рассказывайте вашим ученикам и студентам, что путь в науку является длительным и требует труда, но главное, что он может быть преодолен и дарит каждому невероятную радость открытий! Мы верим в это и будем и дальше стараться помочь нашим читателям стать более компетентными, более настойчивыми, более радостными наблюдателями и соучастниками великого мира науки. http://scorcher.ru/neuro/neuro_sys/confidence/confidence1.php

Ответов - 4

Стасег: puha пишет: Вы регулярно играете в неё с друзьями и всегда выигрываете. Вы прекрасно справляетесь и уже почти уверены в том, что в состоянии выиграть целое соревнование. В интернете вы узнаёте, где будет проходить следующий областной турнир; платите за участие и в первом же раунде позорно проигрываете. Выходит, вы не настолько умны. Всё это время вы думали, что вы лучший из лучших, но оказалось что вы всего лишь любитель. Это явление называют эффектом Даннинга-Крюгера, оно является неотъемлемой частью человеческой природы Да есть такое, давно заметил, только незнал как называется

puha: Здравый смысл как фантастика Действительно, в современном политическом и социальном пространстве по расовым, национальным и религиозным вопросам практически нет мнений, которые можно было бы отнести к центристским или умеренным. Основная масса высказываний — это или откровенный фашизм или столь же откровенно бездумная и безграничная толерантность. Между ними почти ничего нет, отдельные слабые голоса разума тонут в реве представителей этих двух полюсов. Тех, кто пытается сказать, что правда где-то посередине, рвут на части и те и другие. Особенно хорошо это видно на различных интернет-форумах, как российских, так и западных. Баланс сил этих полюсов в России и на Западе, конечно, неодинаков. В России, похоже, доминируют ультраправые взгляды, а на Западе ультралевые с бессмысленной и беспощадной толерантностью, но это совершенно непринципиально, поскольку и в том и в другом случае доминирует фанатизм. И так уж получается, что для умеренных взглядов, разума, здравого смысла теперь остается только художественная литература. Высказывать их в реальности – дурной тон. Да, нужно сказать, о каких рассказах идет речь. Это Мирский цикл Максима Шапиро. В первую очередь рассказы "Уважение культурных традиций" и "Политкорректность". Они написаны простым языком, без излишеств, читаются легко и с удовольствием. Есть у них что-то общее с фантастикой середины ХХ века. Это мечта, и, к сожалению, утопия. Но есть и разница, фантасты прошлого были наивнее, они мечтали о мире, об искоренении преступности, бедности, вражды, войны. Сейчас это вызывает саркастическую улыбку. Мы стали циничными, но зато реалистами. Мы мечтаем гораздо скромнее. Об искоренении главных проблем и язв нашего общества речь уже не идет, мы лишь робко надеемся, что государство в будущем проявит хоть немного здравого смысла в отношении этих проблем. Хотя, наверное, даже этой робкой надежде сбыться не суждено. Но вернемся к упомянутым полюсам. Уинстон Черчилль однажды сказал: «Фашистами будущего станут антифашисты». И, в общем-то, не ошибся. Почему так случилось? В последнее время много говорится об интеллектуальной деградации человечества. Мол, тупеем мы. Причем дело не в том, что мы мало знаем. Все-таки "многознание не есть ум", а он-лаин энциклопедии и библиотеки готовы предоставить необходимую информацию за несколько секунд. Речь именно о способности мыслить, мыслить логически, аналитически, критически. Еще одной важной характеристикой интеллекта является когнитивная сложность. Вот как раскрывает это понятие А.П. Назаретян в своей книге "Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории" (эта книга вообще очень интересна, рекомендую): При специальном изучении данного феномена обнаруживается, что, с одной стороны, когнитивная сложность – величина переменная; она положительно зависит от знакомства с данной предметной областью и отрицательно – от силы переживаемого эмоционального состояния. С другой стороны, она является относительно устойчивой характеристикой индивида и группы (культуры или субкультуры). Замечено, например, что субъект, обладающий высокой когнитивной сложностью, столкнувшись с диссонантной информацией по поводу периферийной для него предметной области, склонен к разрушению стереотипа и созданию объемного образа, тогда как у когнитивно простого субъекта в аналогичной ситуации стереотип не разрушается, а только меняет модальность на противоположную: безусловно позитивное становится негативным и наоборот. Когнитивно сложные люди легче понимают чужие мотивы, они более терпимы и вместе с тем более независимы в суждениях, легче переносят ситуации когнитивного диссонанса. Обратим внимание на три важных тезиса. Когнитивно сложные люди легче понимают чужие мотивы, они более терпимы и вместе с тем более независимы в суждениях. Это многое объясняет. Объясняет, почему многие "гуманисты" и защитники прав всяческих меньшинств, формально призывая к толерантности, столь нетерпимы к иным точкам зрения, почему они не способны отступить от своих лозунгов и рассудить здраво, просто они часто столь же примитивны, как и их ультраправые оппоненты. Вообще, несмотря на то, что словарь ставит равенство между словами "толерантность" и "терпимость", то, что пропагандируется под понятием "толерантность" очень далеко от того, что мы интуитивно подразумеваем под терпимостью. Реально терпимый (толерантный) человек должен быть когнитивно сложным. В классическом понимании толерантные люди – это независимо мыслящие индивиды способные посмотреть на явление с различных точек зрения, что, конечно, совершенно не устраивает политиков и пропагандистов, и, соответственно, развивать у населения эти качества никто не собирается, проще извратить понятие толерантности. Когнитивная сложность прямо пропорциональна информированности индивида и обратно пропорциональна его эмоциональному возбуждению. Этот факт активно используется в любой пропаганде. Людям сообщается крайне ограниченная и однобокая информация о явлениях, и одновременно у них формируются какие-нибудь сильные эмоции (чаще всего страх). В таких условиях гораздо легче манипулировать их сознанием и внушать им простейшие, примитивные установки. У когнитивно простого субъекта стереотип не разрушается, а только меняет модальность на противоположную. Это именно то, что демонстрирует нам современность. Она не предлагает формировать многогранные модели объектов, не предлагает взглянуть на проблемы под разными углами, а просто меняет отношение к ним с отрицательного на положительное и наоборот, по сути оставляя это отношение таким же плоским и примитивным. Фашисты стали антифашистами. Те, кто сейчас на Западе, а часто и в России, пускает розовые слюни и сюсюкает с различными наглеющими меньшинствами, лет 70 назад с таким же рвением призывали бы отправить их в газовые камеры. И напротив, те кто сейчас в России, а иногда и на Западе, призывает "очистить страну от всяких цветных" и "сажать геев на кол", через несколько десятков лет будет столь же рьяно выбивать для них всяческие льготы, пособия и т.д. Разумеется, это будут не те же самые люди, а их потомки, братья по разуму или, точнее, его отсутствию. Это те, кто не может взглянуть на предмет нейтрально и отстраненно, рассмотреть его с разных сторон, те, кто способен только или безумно любить, или столь же безумно ненавидеть. Любая государственная система, конечно же, предпочитает когнитивно простых людей. А современные средства пропаганды, рекламы, PR вполне позволяют формировать именно такое население, опять же, в равной степени в России, и на Западе. Но такая тенденция чревата серьезными опасностями, фанатики легко ведомы, кто овладеет их разумом завтра, какой харизматический лидер, куда он погонит эту толпу, угадать невозможно. Будет это пророк или просто обманщик? И в какой только рай нас погонят тогда? А. Вертинский Рай нас точно не ждет. Отсутствие здравого смысла, рост фанатизма и две мощные разнонаправленные силы, разрывающие общество, приведут, скорее всего, к серьезному социальному кризису. Ничего нового в этом нет, человечество пережило немало таких кризисов, надеюсь, и этот переживем. И Запад как-нибудь вывернется, и мы не пропадем: "Мы русские, нам не привыкать привыкать". Но все-таки, все это меня сильно огорчает, оставляя все меньше и меньше места для оптимизма. В заключение хотел бы обратить ваше внимание на статью уже упомянутого мной М. Шапиро "Как распознать идиота во время дискуссии". Уважаемые читатели, прошу вас при обсуждении быть вежливыми в выражениях и аккуратными в формулировках, дабы не соответствовать этому описанию. Впрочем, со всей самокритичностью, готов признать, что моя статья в представленной здесь форме, лишенная ссылок на фактические и статистические материалы, подтверждающие мои размышления, также в некоторой степени позволяет классифицировать меня как идиота. http://nnm.me/blogs/tessio1976/zdravyy-smysl-kak-fantastika/page3/

puha: Эксперимент «Вселенная-25»: как рай стал адом Для популяции мышей в рамках социального эксперимента создали райские условия: неограниченные запасы еды и питья, отсутствие хищников и болезней, достаточный простор для размножения. Однако в результате вся колония мышей вымерла. Почему это произошло? И какие уроки из этого должно вынести человечество? Американский ученый-этолог Джон Кэлхун провел ряд удивительных экспериментов в 60–70-х годах двадцатого века. В качестве подопытных Д. Кэлхун неизменно выбирал грызунов, хотя конечной целью исследований всегда было предсказание будущего для человеческого общества. В результате многочисленных опытов над колониями грызунов Кэлхун сформулировал новый термин, «поведенческая раковина» (behavioral sink), обозначающий переход к деструктивному и девиантному поведению в условиях перенаселения и скученности. Своими исследованиями Джон Кэлхун приобрел определенную известность в 60-е годы, так как многие люди в западных странах, переживавших послевоенный бэби-бум, стали задумываться о том, как перенаселение повлияет на общественные институты и на каждого человека в частности. Свой самый известный эксперимент, заставивший задуматься о будущем целое поколение, он провел в 1972 году совместно с Национальным институтом психического здоровья (NIMH). Целью эксперимента «Вселенная-25» был анализ влияния плотности популяции на поведенческие паттерны грызунов. Кэлхун построил настоящий рай для мышей в условиях лаборатории. Был создан бак размерами два на два метра и высотой полтора метра, откуда подопытные не могли выбраться. Внутри бака поддерживалась постоянная комфортная для мышей температура (+20 °C), присутствовала в изобилии еда и вода, созданы многочисленные гнезда для самок. Каждую неделю бак очищался и поддерживался в постоянной чистоте, были предприняты все необходимые меры безопасности: исключалось появление в баке хищников или возникновение массовых инфекций. Подопытные мыши были под постоянным контролем ветеринаров, состояние их здоровья постоянно отслеживалось. Система обеспечения кормом и водой была настолько продумана, что 9500 мышей могли бы одновременно питаться, не испытывая никакого дискомфорта, и 6144 мышей потреблять воду, также не испытывая никаких проблем. Пространства для мышей было более чем достаточно, первые проблемы отсутствия укрытия могли возникнуть только при достижении численности популяции свыше 3840 особей. Однако такого количества мышей никогда в баке не было, максимальная численность популяции отмечена на уровне 2200 мышей. Эксперимент стартовал с момента помещения внутрь бака четырех пар здоровых мышей, которым потребовалось совсем немного времени, чтобы освоиться, осознать, в какую мышиную сказку они попали, и начать ускоренно размножаться. Период освоения Кэлхун назвал фазой А, однако с момента рождения первых детенышей началась вторая стадия B. Это стадия экспоненциального роста численности популяции в баке в идеальных условиях, число мышей удваивалось каждые 55 дней. Начиная с 315 дня проведения эксперимента темп роста популяции значительно замедлился, теперь численность удваивалась каждые 145 дней, что ознаменовало собой вступление в третью фазу C. В этот момент в баке проживало около 600 мышей, сформировалась определенная иерархия и некая социальная жизнь. Стало физически меньше места, чем было ранее. Появилась категория «отверженных», которых изгоняли в центр бака, они часто становились жертвами агрессии. Отличить группу «отверженных» можно было по искусанным хвостам, выдранной шерсти и следам крови на теле. Отверженные состояли, прежде всего, из молодых особей, не нашедших для себя социальной роли в мышиной иерархии. Проблема отсутствия подходящих социальных ролей была вызвана тем, что в идеальных условиях бака мыши жили долго, стареющие мыши не освобождали места для молодых грызунов. Поэтому часто агрессия была направлена на новые поколения особей, рождавшихся в баке. После изгнания самцы ломались психологически, меньше проявляли агрессию, не желали защищать своих беременных самок и исполнять любые социальные роли. Хотя периодически они нападали либо на других особей из общества «отверженных», либо на любых других мышей. Самки, готовящиеся к рождению, становились все более нервными, так как в результате роста пассивности среди самцов они становились менее защищенными от случайных атак. В итоге самки стали проявлять агрессию, часто драться, защищая потомство. Однако агрессия парадоксальным образом не была направлена только на окружающих, не меньшая агрессивность проявлялась по отношению к своим детям. Часто самки убивали своих детенышей и перебирались в верхние гнезда, становились агрессивными отшельниками и отказывались от размножения. В результате рождаемость значительно упала, а смертность молодняка достигла значительных уровней. Вскоре началась последняя стадия существования мышиного рая — фаза D или фаза смерти, как ее назвал Джон Кэлхун. Символом этой стадии стало появление новой категории мышей, получившей название «красивые». К ним относили самцов, демонстрирующих нехарактерное для вида поведение, отказывающихся драться и бороться за самок и территорию, не проявляющих никакого желания спариваться, склонных к пассивному стилю жизни. «Красивые» только ели, пили, спали и очищали свою шкурку, избегая конфликтов и выполнения любых социальных функций. Подобное имя они получили потому, что в отличие от большинства прочих обитателей бака на их теле не было следов жестоких битв, шрамов и выдранной шерсти, их нарциссизм и самолюбование стали легендарными. Также исследователя поразило отсутствие желания у «красивых» спариваться и размножаться, среди последней волны рождений в баке «красивые» и самки-одиночки, отказывающиеся размножаться и убегающие в верхние гнезда бака, стали большинством. Средний возраст мыши в последней стадии существования мышиного рая составил 776 дней, что на 200 дней превышает верхнюю границу репродуктивного возраста. Смертность молодняка составила 100%, количество беременностей было незначительным, а вскоре составило 0. Вымирающие мыши практиковали гомосексуализм, девиантное и необъяснимо агрессивное поведение в условиях избытка жизненно необходимых ресурсов. Процветал каннибализм при одновременном изобилии пищи, самки отказывались воспитывать детенышей и убивали их. Мыши стремительно вымирали, на 1780 день после начала эксперимента умер последний обитатель «мышиного рая». Предвидя подобную катастрофу, Д. Кэлхун при помощи коллеги доктора Х. Марден провел ряд экспериментов на третьей стадии фазы смерти. Из бака были изъяты несколько маленьких групп мышей и переселены в столь же идеальные условия, но еще и в условиях минимальной населенности и неограниченного свободного пространства. Никакой скученности и внутривидовой агрессии. По сути, «красивым» и самкам-одиночкам были воссозданы условия, при которых первые 4 пары мышей в баке экспоненциально размножались и создавали социальную структуру. Но к удивлению ученых, «красивые» и самки-одиночки свое поведение не поменяли, отказались спариваться, размножаться и выполнять социальные функции, связанные с репродукцией. В итоге не было новых беременностей и мыши умерли от старости. Подобные одинаковые результаты были отмечены во всех переселенных группах. В итоге все подопытные мыши умерли, находясь в идеальных условиях. Джон Кэлхун создал по результатам эксперимента теорию двух смертей. «Первая смерть» — это смерть духа. Когда новорожденным особям не стало находиться места в социальной иерархии «мышиного рая», то наметился недостаток социальных ролей в идеальных условиях с неограниченными ресурсами, возникло открытое противостояние взрослых и молодых грызунов, увеличился уровень немотивированной агрессии. Растущая численность популяции, увеличение скученности, повышение уровня физического контакта, всё это, по мнению Кэлхуна, привело к появлению особей, способных только к простейшему поведению. В условиях идеального мира, в безопасности, при изобилии еды и воды, отсутствии хищников, большинство особей только ели, пили, спали, ухаживали за собой. Мышь — простое животное, для него самые сложные поведенческие модели — это процесс ухаживания за самкой, размножение и забота о потомстве, защита территории и детенышей, участие в иерархических социальных группах. От всего вышеперечисленного сломленные психологически мыши отказались. Кэлхун называет подобный отказ от сложных поведенческих паттернов «первой смертью» или «смертью духа». После наступления первой смерти физическая смерть («вторая смерть» по терминологии Кэлхуна) неминуема и является вопросом недолгого времени. В результате «первой смерти» значительной части популяции вся колония обречена на вымирание даже в условиях «рая». Однажды Кэлхуна спросили о причинах появления группы грызунов «красивые». Кэлхун провел прямую аналогию с человеком, пояснив, что ключевая черта человека, его естественная судьба — это жить в условиях давления, напряжения и стресса. Мыши, отказавшиеся от борьбы, выбравшие невыносимую легкость бытия, превратились в аутичных «красавцев», способных лишь на самые примитивные функции, поглощения еды и сна. От всего сложного и требующего напряжения «красавцы» отказались и, в принципе, стали не способны на подобное сильное и сложное поведение. Кэлхун проводит параллели со многими современными мужчинами, способными только к самым рутинным, повседневным действиям для поддержания физиологической жизни, но с уже умершим духом. Что выражается в потере креативности, способности преодолевать и, самое главное, находиться под давлением. Отказ от принятия многочисленных вызовов, бегство от напряжения, от жизни полной борьбы и преодоления — это «первая смерть» по терминологии Джона Кэлхуна или смерть духа, за которой неизбежно приходит вторая смерть, в этот раз тела. Возможно, у вас остался вопрос, почему эксперимент Д. Кэлхуна назывался «Вселенная-25»? Это была двадцать пятая попытка ученого создать рай для мышей, и все предыдущие закончились смертью всех подопытных грызунов… Автор: Владимир Шевелев http://www.cablook.com/mixlook/eksperiment-vselennaya-25-kak-raj-stal-adom/


puha: От постмодернизма к неомодернизму, или Воспоминания о будущем Концепция постмодернизма пришла в международные отношения из французской философии 70–80-х гг. прошлого века. Тогда, на излете последнего великого подъема французского интеллектуального универсализма, усилиями Жака Деррида, Мишеля Фуко, Луи Альтюссера, Жака Лакана и других основоположников и оппонентов школы постструктурализма были сформулированы базовые характеристики постмодернизма как целостной социологической и исторической трактовки современного мира. Из этих характеристик постиндустриального общества обычно выделяют четыре. Во-первых, агностицизм – истина условна, это не более чем общепринятое суждение, а не отражение объективной реальности. Во-вторых, прагматизм – единственной неоспоримой ценностью является успех, а успех измеряется исключительно материальными достижениями индивидуумов или групп. В-третьих, эклектизм – для достижения успеха личность и общество произвольно совмещают противоречащие друг другу принципы, стратегии, модели поведения. И, в-четвертых, анархо-демократизм – кумулятивный эффект агностицизма, прагматизма и эклектизма последовательно разрушает легитимность любой социальной и политической иерархии, противопоставляя ей тотально свободную «атомизированную» личность. Наверное, многим перечисленные выше характеристики постмодернизма покажутся малопривлекательными и даже ущербными в сравнении с последовательным и прозрачным рационализмом классического модернизма. Собственно, многие основатели постмодернизма и рассматривали его как философию кризиса западного сознания. Тем не менее нельзя отрицать и сильные стороны концепции постмодернизма – в первую очередь ее инклюзивный характер, способность предложить некий «общий знаменатель» крайне сложному, неоднородному, разрозненному и противоречивому западному обществу конца XX – начала XXI века. Поэтому совсем неудивительно, что этот концептуальный подход нашел применение и в сфере международных отношений, где его объектом стало уже не западное общество, а крайне сложный, неоднородный, разрозненный и противоречивый мир в целом. Недолгий век постмодернизма Перекочевав из философии и социологии в практику международных отношений, четыре характеристики постмодернизма, разумеется, должны были модифицироваться. При этом, однако, на протяжении десятилетий после окончания холодной войны они не только отражали взгляды глобального политического истеблишмента на мир, но и сами отражались в конкретных внешнеполитических приоритетах и действиях великих держав, международных организаций и других игроков мировой политики. Хотя Билл Клинтон, Тони Блэр, Николя Саркози или Жозе Баррозу никогда не позиционировали себя в качестве «постмодернистов», парадигма постмодернизма легко угадывается в деятельности каждого из них. Применительно к международным отношениям постмодернистский агностицизм приобрел вид правового релятивизма, когда базовые нормы международного права (суверенитет, невмешательство во внутренние дела других государств, отказ от использования военной силы и пр.) стали применяться выборочно, в зависимости от текущих политических потребностей и конкретных ситуаций. Возник, закрепился и постоянно расширялся разрыв между «легальностью» и «легитимностью» внешнеполитических акций. Причем внеправовой «легитимности» (основанной на «общепринятом суждении» от лица крайне аморфного «мирового общественного мнения») раз за разом отдавалось предпочтение перед формальной юридической «легальностью». За правовым релятивизмом по пятам следовал и моральный релятивизм (проявившийся, например, в готовности разграничить «плохой» и «хороший» терроризм в зависимости от соображений политической конъюнктуры). Прагматизм трансформировался в экономический детерминизм, когда внешняя политика стала восприниматься как технический механизм по обслуживанию ближайших экономических интересов национальных или транснациональных бизнес-элит. Все другие интересы – от сохранения национальной культуры до защиты национальной безопасности – объявлялись досадными, хотя и неизбежными рудиментами ушедшей эпохи модернизма. Прагматизм также имел следствием повсеместный отказ от масштабных и долгосрочных политических проектов – например, от системных реформ ООН или от преобразования НАТО во всеобъемлющую евро-атлантическую организацию безопасности. Такие проекты, требующие очень значительных политических инвестиций и имеющие долгие «сроки окупаемости», с точки зрения узко понятого прагматизма были нерациональными и неактуальными. Гораздо более логичным выглядело географическое расширение существующих институтов при минимальных издержках и политических рисках. Эклектизм проявился в многочисленных случаях использования двойных стандартов, в противоречивости и непоследовательности внешнеполитических нарративов, в широком распространении лицемерия, фигур умолчания и «политической корректности». Тактика все чаще доминирует над стратегией, а политическая риторика все больше расходится с политической практикой. Желание угодить многочисленным групповым интересам, сохранить хрупкий консенсус по основным вопросам международной жизни, минимизировать политические риски и потенциальные издержки практически исключало возможность крупных внешнеполитических прорывов. Эклектизм последовательно разрушал то, то еще оставалось от национальных идеологий («больших нарративов» или «больших смыслов») после глобального триумфа либерализма в конце 80-х – начале 90-х гг. прошлого века. Наконец, анархо-демократизм проявил себя как минимум на двух уровнях. Внутри отдельных стран доминирующая роль государства в выработке и проведении внешней политики стала подвергаться ожесточенным нападкам со стороны многочисленных негосударственных игроков – большого бизнеса, общественных организаций, властей регионов и муниципалитетов, политических партий и религиозных движений. Серьезный вызов был брошен международным организациям – как региональным, так и глобальным. Начался процесс своеобразной «геополитической деконструкции»: жесткие структуры замещались подвижными тактическими союзами («коалициями желающих»), в которых каждый участник мог бы самостоятельно определить формат и уровень своей вовлеченности, не принимая каких бы то ни было жестких и долгосрочных обязательств. Если как философско-социологическая конструкция постмодернизм отражал усталость западного общества от мобилизационной дисциплины и жесткого рационализма эпохи модернизма, то как явление мировой политики он означал утомление международного сообщества жесткой иерархией и дуализмом эпохи холодной войны. И там, и здесь имело место снижение требований к субъекту социального действия: в первом случае – к «атомизированному» индивиду, во втором – к национальному государству. В этом снижении требований состояла как очевидная непосредственная привлекательность постмодернистских подходов, так и не менее очевидная их историческая ограниченность. Бесконечно долго подменять действие его имитацией, политику – риторикой, стратегию – тактикой, принципы – оппортунизмом, а трезвый анализ – «политической корректностью» пока не удавалось никому. Не удалось это и постмодернистам-политикам. Неизбежный закат постмодернизма в международной жизни был ускорен еще и тем прискорбным обстоятельством, что постмодернисты-политики, в отличие от постмодернистов-философов, оказались совсем не склонны к рефлексии, сомнениям и критическому осмыслению собственного опыта, а потому лишили себя возможности оперативно внести необходимые коррективы и новации в политическую практику, упустив «точку невозврата» в развитии международной системы. Эпоха безраздельного господства постмодернизма в мировой политике – по крайней мере в той форме, в которой он сложился в конце прошлого века – оказалась исторически весьма недолгой. Можно спорить о том, когда именно начался ее закат. Одни наблюдатели полагают переломным 2016 г., а «точками невозврата» считают «Брекзит» и победу Дональда Трампа на выборах в США. Другие отодвигают конец эпохи постмодернизма на два-три года назад, связывая его с началом украинского кризиса и сопутствующим крахом планов строительства «Большой Европы». Третьи уходят еще дальше в прошлое, вспоминая об «арабском пробуждении» 2011 г. как о явлении не только регионального, но и глобального значения. Четвертые ссылаются на финансово-экономический кризис 2008–2009 гг., вернее – на неспособность и нежелание постмодернистской мировой элиты адекватно отреагировать на это потрясение, принести необходимые жертвы на алтарь общих интересов и вывести мировую валютно-финансовую систему на новый уровень управляемости. Не вдаваясь в дискуссию о датировке, констатируем очевидное: во втором десятилетии XXI века начался ренессанс ряда важных параметров предшествующей постмодернизму эпохи. Но поскольку никакая реставрация не предполагает буквального возвращения ancien régime, то и в данном случае речь идет все-таки о новом этапе в развитии международной системы. Воспользовавшись термином, введенным российским исследователем Василием Кузнецовым в его анализе современной социально-политической динамики Ближнего Востока, позволительно заявить о начале неомодернистского периода в международных отношениях. В архитектуре неомодернистский стиль отвергает вычурность и избыточную усложненность постмодернизма, стремится к большей простоте и ясности. Архитекторы-неомодернисты любят работать в брутальной и минималистской манере, избегая богато декорированных фасадов и предпочитая прямые плоскости и углы искривленному пространству и плавным закруглениям. В их конструкциях много металла и композитных материалов, оставляющих ощущение эмоциональной сдержанности и внутреннего напряжения. Некоторые параллели с этим архитектурным стилем явно просматриваются в международных конструкциях нынешних политиков-неомодернистов. Неомодернизм как отрицание постмодернизма На данный момент уже написано великое множество статей, докладов, эссе и книг, проведено огромное число конференций, симпозиумов и прочих коллективных мероприятий с целью объяснить неожиданные и почти невероятные победы неомодернистов последнего времени. Иногда эти победы незатейливо списываются на какие-то ситуативные причины: специфическое стечение политических обстоятельств, харизму отдельных лидеров, тактические ошибки и просчеты их противников и т. д. Нередко утверждается, что своими победами неомодернисты обязаны способности мобилизовать маргинальные слои, гипнотизировать массы, пробудить те самые темные глубины общественного подсознания, куда «нормальный» политик постмодерна даже не отваживается заглянуть. Не обходится и без конспирологии, причем нити неомодернистского заговора, как выясняется, тянутся прямо в Кремль, к глобальному кукловоду и начальнику всех неомодернистов Владимиру Путину. Такие объяснения вольно или невольно уводят от главного – признания исчерпанности повестки дня самого постмодернизма, причем не только в глазах маргиналов, но и значительного сегмента самого что ни на есть среднего класса и даже части глобальной интеллектуальной элиты. Внешнеполитический постмодернизм выродился до тривиального стремления удержать статус-кво и в силу этого был обречен. Даже если бы на референдуме в Великобритании победили приверженцы Евросоюза, а Дональд Трамп потерпел поражение от Хиллари Клинтон, эти обстоятельства могли лишь отсрочить, но не отменить закат эпохи постмодернизма. Ведь и Дэвид Кэмерон, и Хиллари Клинтон даже не пытались предложить сколько-нибудь новую и увлекательную перспективу своим потенциальным сторонникам, а лишь пугали их катастрофическими последствиями «неправильного» голосования. Как справедливо замечал герой одного из рассказов О’Генри, «песок – неважная замена овсу», но кроме песка в арсенале постмодернистов не нашлось ничего. Столь же ошибочным, на наш взгляд, является представление о существовании какого-то единого глобального фронта неомодернистов, наступающих на постмодернизм подобно гоплитам в македонской фаланге. Президент России Владимир Путин не шагает в одном строю с польским лидером Ярославом Качиньским, а Председатель КНР Си Цзиньпин не слишком близок к японскому премьеру Синдзо Абэ. Если следующим французским президентом станет Франсуа Фийон, то он едва ли окажется удобным партнером для Дональда Трампа. Да и у лидера французского «Национального фронта» Марин Ле Пен мало шансов стать лучшей подружкой британского премьера Терезы Мэй. Речь идет не о создании международного политического альянса типа европейского Священного союза после наполеоновских войн, а о совпадении, пересечении или близости взглядов на мировую политику – на ее законы и движущие силы, стратегию и тактику переговоров, критерии и индикаторы внешнеполитических успехов, будущее мирового политического и экономического порядка – целого ряда крупных национальных лидеров и стоящих за ними политических сил. Каждый из перечисленных руководителей в той или иной форме бросает вызов парадигме постмодернизма, дистанцируется от ее базовых характеристик, предлагая какой-то вариант неомодернистской повестки дня – для своей страны, своего региона, а то и для международного сообщества в целом. Штурм обветшавшей цитадели постмодернизма ведется с разных сторон и без общего плана, но между штурмующими много общего. Предвидя обвинения в схематизме и неправомерных обобщениях, все же возьмем на себя смелость выделить четыре базовых характеристики неомодернизма, противостоящие четырем еще недавно общепринятым постмодернистским установкам. Во-первых, национализм. Все глашатаи новой эпохи неизменно акцентируют специфические национальные интересы своих стран в противовес глобальному универсализму постмодернистов. Весьма характерно, что в ходе избирательной кампании Дональд Трамп говорил не об «американском лидерстве», а о «величии Америки». Национализм больше, чем что-либо другое, объединяет западных и незападных лидеров неомодернизма. Если постмодернисты старательно разрушали стены по линии противостояния «свой – чужой», то неомодернисты не менее старательно эти стены восстанавливают (в том числе – как венгерский премьер Виктор Орбан, а также его израильский коллега Биньямин Нетаньяху – и в буквальном смысле слова). Национализм тесно связан с убежденностью: центральную роль в мировой политике играют государства. Постмодернистские попытки бросить вызов легитимности иерархии, представив государство в качестве всего лишь одного из игроков мировой политики, решительно отметаются как безответственные и несостоятельные. Во-вторых, трансакционализм. Трансакционный подход к внешней политике уподобляет взаимодействие с партнерами и оппонентами на международной арене отношениям в бизнесе, когда каждый из участников переговоров старается выторговать для себя максимально выгодные условия будущей сделки. Абстрактные понятия вроде «общих ценностей», «интересов человечества», «мирового общественного мнения», хотя и могут использоваться, но не относятся к числу часто употребляемых, тем более не отражают приоритетов. Демонстративный трансакционализм стал закономерной реакцией на многочисленные двусмысленности, недосказанности, лицемерие и «политическую корректность» эпохи постмодернизма. Трансакционная риторика, иногда граничащая с цинизмом, вызывает сегодня куда больше доверия и поддержки у населения, чем высокопарные декларации в ретро-стиле постмодернизма. В-третьих, холизм. Установка на холизм или, перефразируя Яна Смэтса, на «внешнюю политику целостности», отразила обнаружившуюся несостоятельность экономического детерминизма эпохи постмодернизма. История последних лет недвусмысленно показала, что внешняя политика из раболепной служанки экономики способна в одночасье превратиться в капризную госпожу последней. Примечательно, что политический триумф евроскептика Качиньского пришелся на момент беспрецедентных экономических успехов Польши, обусловленных как раз ее активным участием в европейской интеграции. Принцип холизма, парадоксально объединяющий Ярослава Качиньского и Владимира Путина, лишает экономику ее центрального места во внешнеполитических приоритетах, объявляя не менее важными такие понятия, как национальная безопасность, этнокультурная идентичность, государственный суверенитет. В-четвертых, историзм. Если лидеры эпохи постмодернизма черпали вдохновение в фантазийных картинах глобального будущего человечества, то приходящие им на смену неомодернисты гораздо охотнее обращаются в поисках политических ориентиров к национальному прошлому. Отсюда – возрождение, казалось бы, давно забытых «больших нарративов», особенно заметное во Франции и в Японии (понятно, что в России, в Китае и в Индии «большие нарративы» не умирали даже в лучшие времена постмодернизма). Отсюда – решительный разрыв с постмодернистским универсализмом, повышенное внимание к национальным мифам и открытая или завуалированная заявка на исключительность. Если для постмодернистов термин «нормальная страна» имел вполне конкретное позитивное наполнение, то для неомодернистов он вообще лишен какого-либо содержания. Хотя в вопросах политической тактики большинство неомодернистов позиционируются как прагматики-трансакционалисты, в мировоззренческих вопросах они явно тяготеют к историческому романтизму, вызывая в памяти бессмертные романы Виктора Гюго и Вальтера Скотта. Заслуживает внимание и еще одно, менее очевидное, отличие неомодернистов от постмодернистов. В эпоху постмодернизма главной разграничительной линией в мировой политике считался водораздел между демократией и авторитаризмом. Соответственно, наступление демократии и вытеснение авторитаризма на обочину формирующейся глобальной цивилизации воспринималось как основное содержание процесса мирового развития. Для большинства неомодернистов вопрос о демократии и авторитаризме уходит на второй план, уступая место куда более важному для них вопросу о границе между порядком и хаосом в международных отношениях. Если во втором десятилетии XXI века мир вступил в период хронической нестабильности, региональных и глобальных потрясений, резкого снижения уровня управляемости международной системы, то сохранение акцента на продвижение демократии представляется непозволительной роскошью. Ибо речь сегодня идет не столько о развитии, сколько о выживании, не столько о процветании, сколько о безопасности. Отрицание отрицания? Было бы как минимум преждевременно объявить о полной и окончательной победе неомодернизма над постмодернизмом. Отчаянное сопротивление новой парадигме продолжается, и ожесточенные арьергардные бои ведутся на нескольких фронтах одновременно. В Европе главным очагом сопротивления остается Германия, которая при канцлере Ангеле Меркель продолжает изо всех сил удерживать постмодернистский плацдарм в центре континента, год за годом теряя союзников и единомышленников. В Соединенных Штатах упорную войну ведут многочисленные отряды либерального истеблишмента, окопавшиеся в редакциях ведущих газет, в офисах вашингтонских аналитических центров и в коридорах американского Конгресса. Большинство малых стран повсюду в мире выступают против неомодернизма, поскольку предлагаемая им «новая реальность» в целом сокращает свободу маневра для небольших игроков, отказывая им в праве на политические и экономические бонусы в виде «позитивной дискриминации». Разумеется, к числу подпольщиков следует отнести и значительную часть лидеров большого бизнеса, бюрократию международных организаций и активистов транснационального гражданского общества, не готовых смириться с новой иерархией и новой идеологией мировой политики. И все-таки, даже если на каком-то фронте наступление неомодернизма будет остановлено, а постмодернистское подполье частично преуспеет в попытках подорвать его изнутри, мир уже никогда не вернется к золотому веку постмодернизма. Эльфийские корабли один за другим бесшумно покидают Серые Гавани, последняя эльфийская принцесса, так и не успевшая стать законной королевой, печально вглядывается в уходящие в туманную даль берега навсегда покинутого Линдона, а над Средиземьем уже загорается заря новой эпохи. Как долго продлится эта эпоха? Несколько лет или несколько десятилетий? И что придет ей на смену? Ответы на эти вопросы зависят в первую очередь от того, продемонстрирует ли неомодернизм способность к развитию, эволюции, той кропотливой и не всегда вдохновляющей «работе над ошибками», которой в свое время так и не удосужились всерьез заняться постмодернисты. Ведь нельзя не заметить, что четыре базовых символа веры неомодернизма столь же ненадежны, условны, внутренне противоречивы и уязвимы для критики оппонентов, сколь ненадежными, условными, противоречивыми и уязвимыми оказались четыре догмата постмодернизма. В какой степени национализм способен выполнять функцию механизма долговременной социально-политической мобилизации в XXI веке? Ведь процессы глобализации продолжаются, а значит, происходит дальнейшее умножение индивидуальных и групповых идентичностей, нарастание трансграничных миграционных потоков, размывание столь важного для национализма культурно-антропологического единства. Реально ли сегодня позиционировать национальную идею в роли «большого смысла», восполняющего дефицит религиозного сознания, как это было в Европе сто-двести дет назад? А трансакционизм? Разве не несет он на себе родовые пятна постмодернизма, ставя «конкретные» сиюминутные достижения выше «абстрактных» интересов завтрашнего дня? Разве, подобно постмодернизму, он не приносит стратегию в жертву тактике, общее в жертву частному? А как быть с настоятельной потребностью в долгосрочных и политически затратных проектах по восстановлению управляемости международной системы? Ведь нельзя же всерьез рассчитывать на то, что решением этой грандиозной задачи станет простая совокупность множества частных трансакционных сделок между разнообразными участниками мировой политики. К внешнеполитическому холизму также есть немало вопросов. Холизм – это не только поиски равновесия между экономикой и политикой, между сотрудничеством и суверенитетом. Холизм основан на убеждении, что каждая страна имеет свою уникальную судьбу, а ее внешняя политика должна выполнять особую международную миссию. Поэтому задача национального лидера – не искать бухгалтерского баланса отдельных групповых интересов, но услышать рокот «барабанов судьбы», артикулировать национальную миссию и сплотить вокруг нее общество. Такая эпическая задача, быть может, под силу лидерам авторитарных режимов, где процесс принятия внешнеполитических решений запредельно централизован. Но как быть с демократическими обществами, где работают «сдержки и противовесы», где велика роль лоббистов и прессы, где любое крупное политическое решение так или иначе предполагает набор компромиссов и взаимных уступок? Историзм тоже содержит в себе немало опасностей и ловушек. Перефразируя известное высказывание Герцена о западниках и славянофилах, можно сказать, что постмодернисты воспринимают мир как пророчество, а неомодернисты – как воспоминание. Пророчество на поверку оказалось кустарной поделкой самовлюбленных дилетантов, грубой и недолговечной. Однако и воспоминание вполне может обернуться наркотическими грезами, уводящими из реального мира. Более того, столкновение несовместимых «больших нарративов» способно привести к острым политическим конфликтам, достаточно сослаться на китайскую и японскую версии истории Второй мировой войны в Азии. Да и вообще – можно ли долго идти вперед с повернутой назад головой? В более общем плане стоит заметить, что, как и в архитектуре, в международных отношениях неомодернизм идет по пути упрощения, целостности, минимализма, в известной мере – даже демонстративного антиинтеллектуализма, в то время как современное общество продолжает накапливать элементы сложности, нелинейности, амбивалентности, фрагментарности. Социально-культурные процессы, зафиксированные французским постструктурализмом сорок лет назад, никуда не делись; напротив, они приобрели новые масштабы и новую динамику. А потому нарастание напряженности между социальной базой и политической надстройкой в мире неомодернизма выглядит практически неизбежным. Увидим ли мы убедительный реванш постмодернизма? Войдут ли в нашу лексику понятия «нео-постмодернизм» или «пост-неомодернизм»? Наверное, сегодня на эти вопросы никто не возьмется дать убедительных ответов. Скорее всего, мировое политическое и академическое сообщества так же прозевают упадок неомодернизма, как прозевали его подъем. Ясно одно – в политической игре будущего наибольшие шансы на победу окажутся у тех, кто готов следовать по-прежнему актуальному совету Сократа: «Секрет перемен состоит в том, чтобы сосредоточиться на создании нового, а не на борьбе со старым». http://www.globalaffairs.ru/number/Ot-postmodernizma-k-neomodernizmu-ili-Vospominaniya-o-buduschem-18552



полная версия страницы